Александр
Дмитриевич
1931 — 1978
Александр Арефьев родился 8 августа 1931 года в Ленинграде. Начал заниматься искусством во время Блокады, в художественной студии при Дворце Пионеров в Ленинграде в 1942 году (наставником был Соломон Левин). В 1944 Арефьев поступил в Среднюю художественную школу (СХШ) при Академии Художеств (Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Репина), в 1948 году был отчислен из-за обвинений в "формализме" (увлекался французским искусством). Можно считать, что это отчисление (как изгнание из СХШ некоторых его друзей и однокашников тогда же и позже) было связано с разворачивавшимся в тот момент "Ленинградским делом". Художественное образование Арефьев не продолжил.
Был участником и "мотором" наиболее ранней в Ленинграде и в СССР группы художников-нонконформистов, получившей название Орден Нищенствующих (или Непродающихся) Живописцев (ОНЖ). Впоследствии историки искусства назвали эту группу "Арефьевским кругом" по имени самого социально активного из её участников.
В 1970-е Арефьев стал одним из главных действующих лиц в нонконформистском движении Ленинграда, участвовал в организации официально разрешённых выставок, в первую очередь в ДК им. И. И. Газа (декабрь 1974).
В 1977 эмигрировал по "еврейской визе", отправился сначала в Вену, а после в Париж, где весной 1978 года скончался.
Александр Арефьев был не только важнейшим организатором и вдохновителем неофициального художественного движения, но и относился к числу наиболее значительных художников второй половины ХХ столетия. Его искусство укоренено в экспрессионистских тенденциях, характерных для ленинградской традиции в целом и усиленных ситуацией войны, Блокады и послевоенной разрухи. Брутальная повседневность служила для Арефьева источником эмоционально заряженных сюжетов. Он изображал преступления и конфликты, которым становился свидетелем на улицах Ленинграда. Кроме поножовщин и драк, он также обращался к сценам гибели от артобстрелов и казни военнопленных через повешение.
При этом выразительные инструменты, которыми художник пользовался для работы со своими жестокими сюжетами, с самого начала были предельно разнообразны. Арефьев, как и большинство других ленинградских неофициальных художников, не имел мастерской и в целом был ограничен сугубо в бытовом смысле, ему приходилось довольствоваться малыми форматами и зачастую традиционно "графическими" техниками, к которым относились пастель, гуашь и другие материалы. Тем не менее, на ограниченном обстоятельствами пространстве он смог развернуть впечатляюще широкий арсенал творческих приёмов.
В 1960-е годы художник обратился к античным сюжетам и сценам из "священной истории", то есть в некотором смысле к тому, через что в дореволюционной художественной культуре определялась "историческая живопись". Очень часто Арефьев в этих сценах, имея в виду традиционные иконографические схемы, создавал новые, модернизированные и переосмысленные интерпретации распространённых в истории искусства сюжетов. В его работе в целом, как отметил ещё Алек Раппопорт (а позже и другие специалисты, такие как Юрий Новиков и Екатерина Андреева), большую роль играла история искусства, в первую очередь представленная коллекцией Эрмитажа. Это отражено не только в создании "Античной серии" 1960-х годов, но и в трактовках бытовых сцен из ленинградской жизни с помощью иконографических схем классических художников, в первую очередь голландцев 17 века. Другим увлечением Арефьева было искусство Древнего Мира.
С конца 1960-х в искусстве художника, как считается, проявляется влияние Павла Филонова, с корпусом произведений которого Арефьев познакомился (как и многие в то время), посетив квартиру сестры Филонова, Евдокии Глебовой. Тем не менее, следует перевернуть традиционную схему "влияния": Арефьев не был пассивным реципиентом некоторого потока, шедшего от творчества мастера старшего поколения. Скорее он использовал Филонова как импульс и основу для усложнения собственной техники и колористических предпочтений. Прямой "филоновщины" в искусстве художника последних десяти лет его творчества найти невозможно, зато он начинает активнее комбинировать элементы коллажа и живописи (или графики), фигуры зачастую становятся более гротескными, чуть ли не "контурными", что позволяет некоторым исследователям говорить о параллелях с "граффитизмом" нью-йоркских художников-неоэкспрессионистов 1980-х.
Техника этих работ столь нюансирована, что их непросто описывать, не собрав воедино большой комплекс подобных произведений. По всей видимости, при эмиграции Арефьев взял с собой большую часть поздних работ, поэтому они осели в основном в западноевропейских и американских коллекциях. Поздние произведения художника редко появляются на наиболее представительных и полных выставках художника, проходящих в Петербурге, и остаются, таким образом, неизвестны широкой публике.
Произведения Александра Арефьева могут быть отнесены к "ядру" традиционного для ленинградских/петербургских коллекций подбора имён. Можно уверенно говорить о том, что целый ряд ключевых его работ ещё не музеефицирован. Несмотря на то, что в Русском музее в Санкт-Петербурге и в музее "Царскосельская коллекция" находится целый ряд важнейших произведений художника (один из вариантов "Прометея" в ГРМ, "Белая ночь" в "Царскосельской коллекции"), наиболее значительные шедевры Арефьева принадлежат частным владельцам. Они входят в собрания Николая и Раисы Благодатовой, Бориса Файзуллина, Александра Андрущенко, Риммы Логиновой, Дмитрия Шагина. Скончавшийся в 2022 году участник "Арефьевского круга" Валентин Громов также владел рядом важных работ Арефьева ("Женский торс" 1949 года).
Арефьев был и остаётся одним из ключевых художников в коллекции Льва Каценельсона.
(продолжение)
