Лев Борисович Каценельсон
Лев Борисович Каценельсон родился в 1923 году в прекрасной петербургской семье, известной выдающимися деятелями культуры.
Дед, Лев Израилевич Каценельсон (1847 — 1916 или 1917), доктор медицины, был врачом, историком медицины, писателем и ученым, талмудистом, возглавлял Курсы Востоковедения в Петербурге после смерти их основателя, барона Д. Гинцбурга.
Отец, Борис Львович (1881 — 1942), учился в Петербургском университете, а впоследствии закончил Высшую техническую школу в Мюнхене. По специальности был инженером-электротехником, владел несколькими языками (основными европейскими, а также древними). Работал переводчиком технических текстов, редактором, позднее был сотрудником Публичной библиотеки. Мать, Ида Соломоновна (1883 — 1944), окончила Берлинский университет и была известным детским врачом. Родители Льва Борисовича познакомились в Берлине, а обручились в Женеве. С 1919 года они, вернувшись из Германии, жили в Петрограде.
Семья занимала большую квартиру на улице Рубинштейна и дружила с широким кругом петербургской интеллигенции. Лев и его брат Михаил рано начали интересоваться искусством. Много читали, ставили пьесы, выпускали журнал. Позднее Лев Борисович часто вспоминал, с какой нежностью и вниманием его мать, известная врач-педиатор, опубликовавшая целый ряд книг по педиатрии, относилась к своим пациентам. Эта атмосфера чуткости и заботы, а также безграничное доверие к людям и стремление видеть в них лучшее, скорее всего и сформировали удивительный характер Льва Каценельсона. Талант к рисованию и вдумчивый интерес к живописи привели его в число первых учеников средней художественной школы (СХШ) при Академии художеств.
Осенью 1939 года произошло событие, масштаб которого Лев Каценельсон стразу почувствовал. Он знакомится с Павлом Николаевичем Филоновым и вскоре становится его учеником. Он сам описывал эту встречу так: «Я был юн, и чистота юности дала мне чистоту мгновенного озарения. Да, предо мной был великий мастер Возрождения, его глубины, его силы, его ума, его страстности, только чудом перенесенной в XX век. Была высокая двойная радость в том, что существует он сейчас. Сомнения же, что это именно великий мастер, в ту минуту моего открытия и утверждения, как и потом, тогда не было. Я знал с неотвратимой убедительностью, что Филонов был подобен по силе и духу лишь мастерам из великого ряда титанов Возрождения». Многие тогда боялись ходить к Филонову, уже с начала 1930-х он находился в опале, не выставлялся и не получал заказов. В тот период далеко не все понимали силу его гения. Тем удивительнее, что уже в таком юном возрасте Лев Каценельсон с пронзительной ясностью и смелостью видел то, что другим откроется много позже, лишь после смерти мастера. Их беседы о творчестве, русском авангарде и аналитическом искусстве явились для Льва Борисовича тем живительным потоком, свежей струёй, которой так остро не хватало в академическом художественном образовании того времени.
Когда началась война, брат Михаил ушёл на фронт добровольцем. Вскоре также добровольцем на фронт ушёл и он сам. Михаил погиб в самом начале войны. Лев выжил. Был трижды ранен, награжден орденом боевой Славы. Во время войны погибли его мать и отец. Мать пережила блокаду благодаря помощи пациентов. До последней минуты она помогала детям и умерла в конце войны: не выдержало сердце.
Вернувшись домой после войны, Лев Каценельсон, несмотря на потерю семьи и ранения, находит в себе силы продолжить обучение в Академии художеств. Впрочем, ему не удаётся окончить курс: развернувшаяся в послевоенные годы кампания по "борьбе с коспомолитизмом" и совпавшее с ней закручивание гаек в отношении всех возможных модернистских "отклонений" в искусстве не оставили ему шансов.
Из всей квартиры ему оставляют только одну комнату. Эта комната с двумя арочными окнами на Рубинштейна, 38 вскоре станет знаменитым и сокровенным адресом в ленинградском художественном мире, туда будут стремиться попасть те, кого интересует настоящее искусство.
Начиная с этого момента, с послевоенного десятилетия, на протяжении более чем тридцати лет Лев Борисович Каценельсон вел активную и энергичную коллекционерскую и просветительскую деятельность. Он преподавал и устраивал выставки, помогал молодым художникам и консультировал музеи. Сотни людей, приходивших к нему, благодаря его коллекции начинали понимать, как на самом деле выглядит живое искусство. С искренней теплотой и тактом Лев Борисович открывал гостям волшебную страну, где каждый художник — это особый мир, не похожий ни на кого и этим и прекрасный.
Помимо "экспозиции", состоявшей из живописных работ современных художников, подобранных тщательно и с любовью, существовали специальные шкафы с папками. Эти вместительные, удобные альбомы для графики давали если не полное, то по крайней мере исчерпывающее представление о художнике и его творческом пути. На корешке папки помещался небольшой рисунок с фамилией художника, сделанный в духе и стиле его творчества и выполненный самим Львом Каценельсоном в виде виртуозной миниатюры. На первой странице была портретная фотография и автограф художника или его письмо. Дальше в обрамлении паспарту из белого ватмана шли листы с графикой. Надо сказать, что многие папки содержали как репродукции, так и страницы книжной графики, для Льва Борисовича это различие было менее важным, чем создание полного, всеобъемлющего представления о художнике.
Когда Лев Каценельсон демонстрировал своим гостям и посетителям эти папки, они не только узнавали новое о художниках, но и зачастую открывали для себя совершенно новые имена, и эти открытия на многих действовали вдохновляюще.
Эти знакомства были настолько впечатляющими, что посещением коллекции вдохновлялись многие специалисты, сотрудники музеев, историки искусства. Часто результатом становились новые публикации, вплоть до монографических. В работу над ними Лев Борисович бескорыстно вкладывал весь свой талант редактора и собирателя, все свои энциклопедические знания и вкус в искусстве. Его папки-монографии, в сущности, были первым и единственным, не имевшим себе равных "самиздатом" фондов Русского музея. Будь то Тышлер или Замирайло, Штернберг или Кабаков — так рассказать о художнике мог только он.
Он был хорошо знаком с Михаилом Зощенко, помогал художникам Александру Арефьеву, Владимиру Шагину, Рихарду Васми и Михаилу Шемякину. Последний позже писал ему восторженные письма и передавал через Высоцкого альбомы и каталоги выставок. Часто в сложных этических вопросах, связанных с жизнью интеллигенции того времени, к Льву Каценельсону обращались за советом как к мудрому арбитру и человеку, обладавшему безупречным нравственным камертоном. Трудно представить себе кого-то, имеющего хоть какое-то отношение к изобразительному искусству Ленинграда того времени и не слышавшего имени Льва Борисовича Каценельсона.
На экслибрисе, выполненном замечательным графиком Эдуардом Будогоским, изображён бородатый человек с большой папкой в руках, идущий вдоль решетки одного из петербургских каналов. Эта слегка прихрамывающая, стремительная походка и этот человек с красивыми и умными глазами и огромной папкой в руках стали неизменным атрибутом городского ландшафта второй половины ХХ века, как и заветная комната на улице Рубинштейна. Сам талантливый художник и литератор, он всю свою жизнь посвятил тому, чтобы достойно — а у него были очень высокие требования к этому «достойно» — представить искусство тех художников, чье творчество не должно было погибнуть под обломками распадающейся культуры.
